справа от меня — запотевший туман автобусного стекла, рвущийся бликами фонарей. слева — женщина, с расцарапанным морщинами лицом. У неё в руках букет ромашек. Откуда в такой холод полевые ромашки?.. Поднимаю глаза, взгляд ищет цель. Не найдя ничего интересного, он недовольный и надувший губы, возвращается в экран монитора. Скука ковыряется в носу, парллельно плюёт в потолок и бьет неведомые даже ей самой баклуши. Снова смотрю вправо. Задержала дыхание. По зеркальной грязи асфальта плетется человек. Вернее сказать он идет. А может даже бежит. Да. Он бежит наравне с автобусом. Человек делает это так, словно это его совсем не заставляет напрягаться. Женщина с цветами вышла. На ее место сел, затронутый небрежным дуновением осени, мужчина, с провалившимся вглубь черных зрачков, взглядом. А снаружи человек продолжает бежать. Его бесцветное лицо, разрисовано обилием веснушек и родинок, длинные руки с тонкими пальцами раскачиваются в такт шагам. Его практически нет. Только небржная ухмылка, обнажившая белые ровные зубы. Сквозь мои замерзшие губы наружу рвется воздух. Моя улыбка совершила побег. Через автобусное стекло и километры людей, туда. К человеку. Она нежно упала на его плечо, став его спутником. Человек остановился, выпустил в бессмысленность ночи шепот и застыл в воздухе на пару неровных мгновений. На асфальт с громким криком свалилась моя улыбка и утонула в луже. За окном человека больше не было. Скука снова уселась рядом со мной, возобновив свое существование. Глаза уткнулись в синий монитор, который сейчас оставался единственной моей целью. Я снова начала дышать. Место напротив занял новый участник этой маленькой пьесы. Восьмилетний мальчик, во всех движениях которого читалась безумно наивная искренность, удивительно гармонично сочетавшаяся со взгядом пожилого мудреца. Он с интересом усавился на меня. Я выдавила из себя жалкое подобие улыбки. На больший подвиг меня сейчас не хватало. Мамаша, совесткого типа, громко отчитывала его за очередную, по её мнению, кошмарную шалость. Слова не успевали долетать в мои уши, плотно заткнутые очередным музыкальным наркотиком. И я по-настоящему была рада не слышать мир вокруг. Секунды тянулись. Все ограничивалось маленьким экраном и, повисшим в нем, блокнотом. Вечность. Так вот как она выглядит. Не знаю сколько успело пройти времени. Но, примерно три вечности спустя, я в очередной раз обвела взглядом автобус. Лица. Руки. Уши. Дырки глаз. Снова руки. Так. Стоп. Тонкие пальцы, обхватившие поручень. Лицо в веснушках и родинках, и уже знакомая ухмылка. И глаза совершенно не пустые, скорее наполненные чем-то, как вечер за чашкой кофе в перемешку с сигаретой и желтым светом фонарей. Люди перестали быть отдельными кусочками пазла. Все смешалось, буд-то кто-то размазывал серость по стенами автобуса, огромной чайной ложкой. В это самое мгновение я снова разучилась дышать. Последний, грустно-одинокий комок воздуха вылетел из легких со свистом. Губы Человека с легкостью поймали его. В глазах можно было услышать пару тихи фраз, услышать несколько честных улыбок. А на часах баттарейка села. И только у нас.
В переполненном грязными ботинками и уставшими взглядами автобусе, исчезли двое. Ничего не изменилось. Глупая болтовня продолжилась. Автобус мчался на полной скорости, доставляя людей, по только им ведомым и необходимым, делам.
Ночь за сырыми стеклами поедала остатки дня. Закончив с этим, она повесила выско в небе желтый кусок сырной луны и залила тишиной из огромного ведра засыпающий город. В лужах рассыпались стекляшки звезд. Ночь окончательно вступила в свои права, заставив мир затаить дыхание, хотя бы до утра.