С. Ионин

E-mail: ionin_sn@mail.ru

После войны

К кладбищу двигалась уныло похоронная процессия. За гробом шли близкие родственники и среди них симпатичная девушка в черном. За ними — отставные военные в парадной форме (китель, бриджи, сапоги) с боевыми наградами на кителях. Впереди процессии несли на подушечках ордена и медали покойного.

Двое из процессии разговаривали.

— Слышь, Гурко, а ты что без погон?

— Так меня же лишили звания, как-то несолидно себя реабилитировать.

— Да брось ты… Обиды строишь.

— Никаких обид. Хожу как Грушницкий, сочувствие вызываю у юных девочек.

— Девочек… Ты видел, какая у старшины внучатая племянница?

— Это которая в черном?

— .....

— Видел.

Помолчали.

У тебя пенсия по инвалидности, сколько? — снова заговорил сосед.

— Тринадцать.

— Мало.

— Мало, — согласился Гурко, — так солдатская же… Ну, гонорары из газет иногда бывают, тяну по тихому..

— Хорошо хоть ордена не сняли, да? Гурко, а как ты к папе относился?

— Да так… — Гурко неопределенно махнул рукой.

— Еще бы… Из гарнизона на войну ни разу не выезжал, а пенсию поимел по полной ...

Вспомнилось.

Папа собрал бойцов в двадцатиместной палатке на занятия по химдыму. Гурко заглянул послушать.

Старшина давал наставления по атомной защите:

— Если взрыв будет близко, надо лечь головой к нему, натянуть каску на лоб и положить авто­мат под себя.

— А зачем автомат под себя? — Спросил кто-то из бойцов.

— Чтобы не оплавился. — По-детски обиделся старшина. — Ты что, понимаешь, расселся как чирей на жопе маршала Тито! Не понимаешь: это же государственное имущество!..

— Так и солдат — государственный человек.

Папа задумался. Прошелся по учебному классу и ответил по-пехотному:

— Конечно государственный, но при атомном взрыве солдат быстро искуривается, а автомат еще может пригодиться.

Кладбище. Над свежей могилой Гурко говорит:

— Мы любили старшину, солдаты звали его папой. А кто еще им был ближе, если не наш старшина Яцышин, кто мог потребовать, научить жизни, государственному отношению к имуществу наших Вооруженных Сил? Папа любил повторять: сынки, государство вам не доильня корова, чтобы бесконечно давать. Оно и потребует. Государство потребовало, так потребовало, что...- Гурко махнул рукой. — Светлая память нашему старшине и земля ему пухом.

Три залпа.

Поминки.

Первый тост: светлая память папе.

Второй: сочувствие родственникам.

Третий тост: за всех погибших.

Запьяневший Гурко танцевал с внучатой племянницей в черном.

— Вы знаете, у древних скифов были обычаи, которые дошли до нас...

— Да-а?! — Девушка облизнула губы.

— Так точно. Скажем, не наливать на поминках тому, кто в бою струсил, недостойно вел себя. Или еще, во время тризны-поминок всех родных покойному женщин нужно было оплодотворить, чтобы родились достойные продолжатели дела покойного.

— Да что вы, — девушка положила голову на плечо Гурко.

Утро. На часах в прихожей пять часов. Гурко повесил на вешалку китель и прошел в спальную комнату. Присел на постель рядом с проснувшейся сожительницей.

— Что так долго? — Спросила сонная женщина.

— Так поминки...- ответил Гурко. Он снял бриджи и надо же — сожительница углядела на белых плавках небольшое кровяное пятнышко.

— Это что? Что, я спрашиваю?!

Наверное, ее крик услышала вся улица. Гурко недоуменно поцарапал пятно, но кровь уже высохла, и он лишь горько пояснил:

— Гроб красил...

И увидел, как откуда-то с потолка ему в лицо летит сапог. Очнувшись, он услышал:

— Жизнь из-за него губить! Пьяная блядская морда, целыми днями лежит ни хрена не делает, пенсия у него! Слезы! Все — ухожу!

Потом хлопнула дверь, и дама улетучилась из его жизни.

Утро опять было тяжелом. Было жаль, что так и не заплатил за телефон, но надо было жить. Он потер натруженный лежанием бок и стал решительно думать, кому предложить рассказы. На глаза попалась рекламная газета.

Он еще повертелся с боку на бок. Подумал. Потом встал умылся, оделся и направился в редакцию той самой рекламной газеты. Дал объявление: «Инженер человеческих душ. Составлю одиноким компанию. При необходимости удалюсь в запой без ограничений». Поразмыслил и дописал: «Интим не предлагать».

Позвонили....

Разговор был кратким:

— Вы давали объявление?

— Да...

— Хочу вас… пригласить. Я ветеран войны. Скоро восемьдесят.

— Пожалуйста, но должен вас предупредить, что стол Ваш… И кроме того, ни каких посторонних просьб и тем… Я работаю в сугубо профессиональном, заявленном в газете, качестве.

— Стол накрою… Поговорим о том о сем. Трагедий не будет, чего сердце травить себе и людям, или как некоторые — врать.

Он поехал.

Он выполз из перехода метро «Пушкинская». На ступеньках стояли молодые люди и предлагали рекламные листки. А посередине, как памятник, — бабища с накинутой на плечо белой скатертью. Бабища тыкала всем в лицо какую-то бумажку и орала:

— Вот смотрите, у меня квартира в Москве, а уже двенадцать лет я живу по временной регистрации!

Какой-то мужик остановился, посмотрел-посмотрел на бабу и неожиданно заорал на весь переход, на всю эту зловонную дыру выхода из метро:

— Я прожил с женой двадцать лет с пропиской, предлагаю этой особе обмен: я живу в ее квартире без прописки следующие двенадцать лет по этой ее хреновой регистрации, а она с пропиской двадцать лет с моей женой!

— Ты че, дурак? — уставилась бабища.

— Дурак. — Честно признался мужик.

— Вот и иди… — сказала баба.

Гурко пошел по своим делам, хотя и слышал, как позади какой-то пенсионер уже предлагал:

— Да пусть поменяются, увидим, кому хуже...

На обочине тротуара сидел бомж и горько плакал, обсасывая единственный неустойчивый пожелтевший от московского климата зуб.

— Чего ревешь-то, потерял что?

— Лю-ю-юдей жалко… Вот смотрю какие все хорошие, чистые, добрые, а ведь все они когда-нибудь умрут… И старики и дети, и мужики и бабы...

Встретил его бледный, невысокого роста человек с улыбкой, блиставшей полированным железом советских пятилеток.

Однокомнатная квартира клиента была так себе. Конура в драных коврах на полу и промятым диваном в углу, телевизор маленький «Рекорд» из тех, что в советское время дарили ветеранам на День Победы, двести рублей они стоили, должно быть, считалось, что это и есть цена крови. Пожали руки, познакомились.

— Я Герой Советского Союза Фурман Борис Михайлович

— Гурко. Гурко — профессиональный журналист, литератор и, как видите, профессиональный питух.

Прошли на кухню, хозяин предложил присесть. Неловко помолчали.

Хозяин разлил по граненому, для знакомства. Дед, видимо, привыкший во время войны к различным спиртосодержащим жидкостям, выпил ласково, с усладой, а вот Гурко пошло хуже, ну не то качество напитков нынче… Поели салатика.

— Ковры видел, — видимо, Фурман заметил как Гурко рассматривал его комнату. — С войны. Я их тогда аж пять штук вез, была у меня и варежка золотых часов. Картин бы прихватить, да — комсомолец — не понимал ценности.

— Стыдно потом было, небось? — спросил Гурко.

— А-а...- Старик махнул рукой. — Когда там стыдиться было. Пока из Германии ехали, часы с ребятами пропили на радостях, за бутылку самогонки отдавали на станциях, потом и ковры пошли, и они бы улетели, да тут и приехали. Вот два осталось.

«Ну и Герой...- подумал про себя Гурко. — А впрочем, чему удивляться: наши из Афганистана тоже кое-что домой привезли. Когда он был со своей группой в ущелье Саланг, горнострелки кишлак долбили, из развалин на командирскую машину взрывной волной выбросило саблю в золотых ножнах с какими-то камнями, не ограненными, должно быть, старинная сабля, необычайной ценности. Комбат себе забрал. Из кишлака духов выбили, а их ротный, должно быть, позавидовав командиру, пошел шарить по развалинам, на мину наскочил, ноги оторвало. Теперь в политике, задним числом Героя «пробил».

Помолчали.

Чтобы как-то разрядить обстановку, не молчать же, Гурко замурлыкал:

Враги сожгли родную хату,

Убили всю его семью.

Куда теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою.

— Не надо, у меня жена умерла, — поморщился старик.

Гурко заткнулся, а что оставалось делать, на кухне установилась тишина.

Фурман тяжело вздохнул

-Вот, — он обвел вокруг рукой.- Старуха умерла. Не поймешь, к чему все было, а жизнь прожита, кончилась жизнь.. Жили-были… Она меня под Смоленском вынесла… Сучка русская, я её так любил, так любил… — Он отвернулся. — Ты вот знаешь, что такое — любить?

Гурко налил:

— Извините, дед, не думайте, что я проходимец какой, просто время такое… Но кое-что я понимаю.

— Ничего, сынок, не думаю. А любить… Я — еврей всю жизнь с ней прожил в деревне. Знаешь, что такое еврей в деревне? Еврей в деревне… Это… Это… Как срать на стерне. Места много, воли много, а листочка не найдешь подтереться. Нет тебе понимания и поддержки. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Ну, примерно… Говорил мне папа: Боря, иди по стопам дедов — в сапожники, не послушал, поехал картошку сажать, да скотину выхаживать… Детей не было у нас. Плохо, но не получились. До пенсии там жили, потом уж в Москву перебрались, квартирку получили. И вот жена меня подвела: лучше бы я первым умер… Вот как.

— А много у Вас наград? — Спросил Гурко, почувствовав, что пьяненький дед вот-вот пустит «скупую мужскую».

— Много.

— И какая была первой?

— А-а… Первой. Вот напиши в своих сочинениях, как это по правде бывало. Я ведь доброволец-комсомолец. Год себе приделал и на фронт пошел сразу, в июне сорок первого. А тогда было… О-о-о! Было! Ну вот, уже под Москвой шли бои, послали нас с Сашкой Белых в разведку за линию фронта и мы притащили «языка», офицера связи. Что ты! Тогда солдата-то взять было достижением, а тут целый офицер, да еще штабист. Комбат взял фрица, нас, и — в штаб полка. Нас возле блиндажа оставил, сам докладывать пошел. Мы ждем, часа два ждали, промерзли совсем. Тут выходит командир полка и выносит ведро водки: вот вам, ребята, за подвиг. В общем, комбату орден, комполка — тоже орден, а мы вернулись в свой блиндаж, по ковшу литровому выпили, остальное ребятам отдали, и упали на нары. Собачья жизнь тогда была — голодно, холодно, да и сейчас… Чека на них нет.

— А что вам сейчас больше всего не нравится? Пенсия маленькая?

— Пенсия, пенсия у меня — каждому такую. Да еще и при геройских льготах. Обидно за всех, как говно в проруби болтаемся: ни энтузиазма молодежного, ни строек государственных. Сталин во время войны сказал: Ленин нам оставил державу, а мы ее просрали… Война показала: не просрали, а вот эти демократы… Желудки, мать их… Уж точно просрали и разбегаются теперь как крысы по тенерифам и кипрам. А так… Реклама вот надоела до ужаса. И ты заметь, — он склонился к Гурко поближе и доверительно, с обидой зашептал: — Все про перхоть, да про перхоть, будто намекают, что евреи в России так расплодились, что перхоть стала общенациональным бедствием. — Он откинулся на спинку стула, сложил руки на солидном животе и неожиданно засмеялся. — А вообще-то евреи самый древний народ из сохранившихся и, судя по волосатости, мы ближе всех к приматам. А? Как думаешь? — Он вопрошающе посмотрел в глаза Гурко

Гурко солидарно, клиент всегда прав, кивнул: да, древний народ и гадость эта реклама, и сплошная ксенофобия...

Но старик снова расхохотался. Долго хахакал, икая и кашляя:

— Да не соглашайся, мне это не надо. Действительно, зажились тут некоторые, кому пора давно отвалить… Знаешь, есть же вот экземпляры из наших. Я тут к одному зашел, у него сын, говоря по-новому, олигарх средней парши, денег зашел взять до пенсии, холодильник у меня сломался, хотел новый взять. Так он мне, сука, в ответ: «Откуда деньги!» Вот и поживи с ними. Другой мне говорит: русские гады, они нас притесняли и выселяли на черту оседлости. Я говорю: дурак ты, какой хозяин к себе в постель третьего со стороны пустит? Мы царице Елизавете должны быть благодарны, что она нас пустила на эту черту, на лучшие в Империи земли. Украина, Белоруссия, Литва… Просто она не знала, наверное, что мы не пахари и не скотоводы, давно уже, со времен исхода. А ведь могла спутать с какими-нибудь чукчами и выделить черту от Архангельска и до Аляски. Нет, говорит, нам бы Крим, — там жили караимы нашей веры. Что ж, вон в древности евреи и в Афганистане жили… Да и какая разница «Крим» или Жмеринка, мы что, мореходы?

— Нехорошо получилось, — согласился Гурко. — Я вот тоже...

— Да, не соглашайся ты со мной, — старик поднял стакан, — давай, за Бога великого и справедливого.

Выпили, закусили. С чувством помолчали. Но уж, видимо, однообразие холостяцкого стариковства так достало Фурмана, что он, хохотнув, не выдержал:

— Я вот не писатель, но, знаешь, тоже кое-что накрапал.

— И что вы написали? — с опаской спросил Гурко, представив, как долго, скучно ему придется читать мемуары о войне, об умершей старухе, о работе Фурмана и все это с перечислением разных иван иванычей и иван петровичей, никому не известных, но дорогих сердцу старика людей.

— Ты вот хоть одну рекламу написал?

— Нет, да мне и не предлагали. Хотя, конечно, согласился бы. Все же не мой паскудный бизнес...

— А ты не так, ты напиши, а потом неси в рекламную компанию, покажи, угости… Примут.

— Бросьте Вы, там такие деньги ходят, что из-за них по горло в землю закапывают возле муравейника.- Отмахнулся Гурко.

— Почему возле муравейника? — не понял Фурман.

— Потому что, пока муравьи голову не сожрут, жить будешь.

Старик остолбенел, помотал головой, будто освобождаясь от наваждения:

— Кто ж это придумал? Нам бы в разведку этот метод, а то все кулаком да кулаком… Так вот, рекламу лопат, видел, небось?

— Что-то было, — подтвердил Гурко.

- Плохая реклама, дерзости в ней нету. А вот представь… На экране красотка, похожая на мать, то есть, на пожилую Мэрелин Монро...

— Я уж не знаю, как матерью, но пожилой Монро не была. Это точно. -Неуверенно заметил Гурко.

— Какая разница, ты слушай. Вот эта самая Мэрелин говорит: «Подарите своему ребенку на годовщину саперную лопату нашего предприятия. С ней, а не с компьютером он будет действительно познавать мир: играть в песочке, потом копать червей для рыбалки, сажать деревья во время школьных субботников, помашет нашей лопатой во время народных волнений, служа в армии… Но и этого мало. С нашей лопатой он всегда найдет работу после армии: будет копать землю, а может, и не копать, а так сидеть и курить на краю долгостроя. Но и этого мало. Все мы не вечны. Представьте: ваш любимый ребенок закапывает вас во сыру землю при помощи вашего такого бесценного подарка — нашей лопаты. У меня слезы на глазах (Мэрелин пускает благородную звезду американской пожилой дивы). И ведь его, ваше дитя, умершее благородной русской смертью — от цирроза, тоже закопают верные друзья при содействии и непосредственном участии нашей лопаты. И они воткнут лопату нашего ООО в холм сырой земли и она станет первым памятником вашего драгоценного дитяти... — Фурман откинулся на спинку стула: — Ну, как?

— Блеск! — Уныло сказал Гурко и добавил: — Я тоже тут рекламу слышал в одной деревне. Выступать туда ездил перед читателями, петуха мне нещипаного дали в виде гонорара. Ну, вот реклама лука: по сельской улице плетется лошадь, тащит телегу с луком. Возница, такой пьяненький дед Щукарь, поет:

По деревне ехал с луком,

По телеге хреном стукал:

Тук да тук, да тук да тук...

Покупайте бабы лук!

— Мать твою, — Восхитился Фурман. — Хорошая реклама, а частушку-то сам сочинил?

— Народная.

— Нет, а давай-ка все же споем, — неожиданно предложил старик, и тихо запел:

Двадцать второго июня,

Ровно в четыре часа

Киев бомбили,

Нам объявили,

Что началася война.

Кончилось мирное время,

Нам расставаться пора.

Я уезжаю,

Быть обещаю

Верным тебе до конца.

Дрогнут колеса вагона,

Поезд помчится стрелой.

Ты мне с перрона,

Я — с эшелона

Грустно помашем рукой...

На песню ли, или от нечего делать пришел друг-сосед старика. Принес бутылку.

— Трофим Иваныч Бережков.- Представился он.

Они пели разные старые песни. Склонившись друг к другу, о чем-то говорили. Гурко особо не прислушивался.

Кажется, ругали «реформаторов» и прочих хрущевых, которые сначала Сталина продали, потом и весь социализм. «А он еще и сталинист», — вяло отметил Гурко. И стал наливать себе поменьше.

Сосед ни с того ни с сего стал возмущаться совсем по-иному поводу.

— Вот, Боря, я не еврей, но если в Тель-Авиве есть улица Героев Советского Союза, хочу спросить, где Герой в нынешней России?!

— Где, где — в говне.

У Гурко возникла неизъяснимая нежность к старикам.

Неожиданно, как это бывает у поддавших, без всякой связи Фурман стал вспоминать.:

Гурко слушал и живо представлял, как это все было. Великая Отечественная. Рукопашная...

Фурман, молодой, красивый, комсомолец сталинского розлива. В траншее на её переломе, потому, что траншеи копали извилинами, столкнулся с немцем. У него — винтовка, у того — автомат.

Столкнулись лицом к лицу.

В рукопашной, известно, кто отступит, тот и убит. Фурман не отступил: бросил винтовку под ноги и кинулся на рыжее это существо, вцепился в него, прижал к себе, на бруствере рвануло и больше он ничего не помнил, пока не очнулся...

Егор, друг, командир второго взвода говорил:

— Жалко Борьку, молодец, погиб геройски — в рукопашной....

— Молодец, - соглашался командир роты.

Голоса звучали, как голос Левитана в Совинформбюро. «Как же я мертвый? — думал Фурман.- Ведь так-таки этого не может быть, я ж слышу… Наверное, глаза выбило».

Он пошевелился.

— Смотри-ка, — услышал Егора. - А он — живой, падла!

— Достать из окопа и — в лазарет.- И восхищеннное: — Ну, жидяра!

«Поц ты упавший», — хотел сказать Фурман, но не смог, ни губы не двигались, ни глаза не смотрели.

— Да ты смотри, командир,- закричал почему-то радостно Егор, спрыгнув в окоп. — Да он, сучок, этого фрица загрыз! Ну, Борька, я ж говорил: он, сука, всех этих сволочей голыми руками рвать готов...

— Как загрыз?

— Он ему артерию перегрыз! У него ж морда-то вся в крови, кровь-то запеклась...

— Вот тогда я заплакал и понял,- заключил свой рассказ старик, — жалко мне немца рыжего и себя, потому, что жизнь кончается и когда умираешь, и когда убиваешь себе подобного, пусть и врага.

— А мы в Австрии двести власовцев из тридцатимиллиметровки расстреляли ...-Сказал Бережков.-Там наш комбат погиб, а мы с ним шли от Сталинграда. Привязали их, сволочей, к деревьям в парке и на каждого по снаряду не пожалели...

Гурко не зарыдал от жалости к Фурману, не возмутился действиями молодого Бережкова, не а хрен ли тут сделаешь? Война, так ее и так.

Он молча встал и пошел в магазин. В дверях он услышал, как они пели:

«Выпьем за Ленина, выпьем за Сталина.

Выпьем и снова нальем...»

В круглосуточном магазинном тамбуре, несмотря на протесты охраны, пытаясь выпросить у запоздалых обывателей рублишко, грелись бомжи, выходцы из джунглей демократических свобод. В огромном пространстве торгового зала было постсоветское безлюдье, лишь темные личности бродили, независимо разглядывая ценники и слушая редкое повизгивание кассовых аппаратов.

Гурко купил бутылку и вернулся к ветеранам.

Сидели допоздна. Старики, видимо, надоели друг другу, и им хотелось выговориться «свежему» человеку.

— Смотрю, я, понимаешь, на наших седых ветеранов, — рассказывал Фурман, — тех, что по всяким встречам обретаются и вот что заметил. Все они дошли до Берлина, некоторые, правда, до Эльбы или Кенигсберга, Праги и никто войну не закончил в каком-нибудь германском Мухосранске. У меня друг во время Ясско-Кишиневской операции воевал всего два часа, ванька-взводный, что ты хочешь? Поступил «в распоряжение» после училища, а на другой день — бой, ноги оторвало. Орден Красной Звезды в сорок шестом получил. Пил сильно, сгорел от водки. Или вот женщины. Ну, летчиц не берем. Остальные поголовно были медсестрами и радистками. А куда делись поварихи, прачки те, кто шел за войсками, те, к которым мы бегали за женским утешением?

Тут артист Весник выступал, вспоминал войну, говорит, кормили их хорошо. А я вот помню зимой сорок первого-сорок второго идем голодные, пурга, убитая лошадь лежит. Оттяпали ножами по куску и дальше пошли. Идем, мясо мороженое сосем.

— А я вот войну закончил в Магдебурге, а ведь мог бы в Париже, только в Париж нас не послали. А могли бы. Так я там и не побывал...- С грустью сообщил Бережков..

— Говорят, в процентах к населению героев больше всего было среди евреев, осетин и армян, — интересовался Гурко. — Это правда?

— Героев в процентах не считают, я вам говорю. Да и герои разные были. Я вот после госпиталя, перед отправкой на фронт, в Москве встретил одного старого знакомого. Он мне и говорит: «Фурман, зачем тебе этот героизм. Наши тебе помогут остаться в столице при штабе...» Я ему тогда морду набил, так, по-землячески. А вообще, потом уже узнал, что в Москве можно было звание Героя купить за пятьдесят тысяч рублей. Со всеми документами. А это значит, что и тогда в Кремле крысы водились.

Денег за работу он не взял. Отговорился:

— Для ветеранов обслуживание бесплатное, как в лужковских сортирах.

Фурман покосился на Бережкова:

— Вот видишь, я ж тебе говорил: наш человек, а ты заладил — гусь да гусь...

Фурман проводил его до порога.

— Спасибо тебе, парень. Если будет время, заходи, а то мы два старых керогаза захирели в своих недугах и болезнях времени.

— Да не за что, дед. Разрешите идти? — Качнувшись, козырнул Гурко.

— Идите, только не встревайте в случайные знакомства.

— Есть. — Гурко по-военной привычке повернулся через левое плечо и направился домой.

В метро он впервые почувствовал, понял, осознал, что и его подлая в общем работа кому-то нужна и умиротворенно задремал.

Выйдя из метро Гурко зашел в туалет за «десять рублей в кассу». У двери почему-то не было запора. Он уже опорожнялся, когда сзади кто-то сорвал с головы кожаную бейсболку с фирменной наклейкой БМВ и со словами «Ссать тебе и в кепке хорошо» нахлобучил вместо нее засаленную, наверное, завшивленную кепку.

Гурко тупо довел дело до конца, оправился и пошел выяснять у кассирши, почему в кабинке дверь не запирается.

— Слыште, подруга, что ж у вас двери не запираются?

— Вот еще, двери ему захотелось закрыть. Никто не обязан всяким пидарасам условия создавать. — ответила бесформенная зав сортира.

Про «пидарасов» Гурко к себе не применил, но настроение испортилось.

Домой не хотелось, и Гурко зашел в ночной пивной бар.

Взял пива и срочно отхлебнул. Закурил, как говорил покойный старшина Яцышин, пусть лучше пахнет свежим пивом, чем перегаром.

За соседним круглым мраморным столиком стояли двое. Личности неприметные. Правда, у одного была забинтована голова, он постанывал, то и дело ощупывая ребра и массируя кулаком спину. Гурко не обратил бы на них никакого внимания, если бы не расслышал их разговор.

— Горячей воды опять нет, отключили, а ведь Лужков обещал, что больше этого не будет. — Говорил один. — Чубайс виноват. Серпентария для него нет.

-Я тоже допился: по пьянке Ленин с Троцким прилетели, а ты мне — Чубайс… А ты что это весь избитый, Блоха?

— Говорю же горячую воду отключили.

— И причем тут горячая вода?

— Да мы с женой пацана купали.

— Ну?

— Искупали.

— Так кто тебя избил-то?

— Жена, ведьма. Понимаешь, поехали к ее подруге сына купать, Ну, бутылку взяли. Все же встреча с подругой, они давно не виделись. Ну, встретились, сели, выпили, я побольше, они — поменьше. Жена потащила сына в ванную, а мы с этой подругой остались...

— И подруга...

— Вот именно, подруга оказалась девкой бойкой… Давай, говорит, займемся любовью… Я и взошел. А жена вышла из ванной и увидела. Схватила на кухне скалку и давай мена лупить, дура, не понимает, что я кончить не могу. Пока кончил, она мне всю башку разбила, ребро сломала, вся спина в синяках… Орала на всю улицу: я тебя любила, я тебе сына родила, а ты… Сволочи эти американцы.

— Не понял?

— Да они все: займемся любовью да займемся… Любовью нельзя заниматься. Можно трахаться, можно любить. Вот теперь у меня развод на почве несоответствия западной сексуальной свободы и традиционного русского взгляда на любовь. Больно. Так больно было только, когда в колонии блоху кололи на перчике.

— Не переживай… Все сходятся и расходятся, рано или поздно. Вот, смотри, -Приятель Блохи разинул рот, оттянул губу и показал сломанный зуб. -Тоже из-за этих западников, съездил в Германию, турист, пала.

— Немцы зуб сломали? По пьянке что ли?

— Да нет, я там баллончик купил с газом. Жена заказала, ну, я и купил. А тут иду домой вечером, какой-то алкаш, пьяный в соску, привязался: дай закурить. Говорю: я не курю. Он: что жалко? Да еще гаденышем обозвал. Ну, я не стерпел и просифонил ему по глазам… Этот мужик как взревел: ах ты ж, сука, еще брызгаешься, и на меня, здоровый бугай. Я — бежать. Истину говорят, от дурака и пьяного не убежишь. Вот — зуб мне сломал, хорошо не искалечил. Бракоделы европейские… Что они там думают? Да для русского Васи после рефтификата, денатурата и муравьиного спирта все их спецсредства — тьфу! — Мужик достал из кармана четвертинку и растряс ее по наполовину опорожненным кружкам. -Давай поднимем за здоровье! Вообще-то надо тебе к врачу сходить.

— А ну их. У меня тут желудок расслабило, думал дизентерия. Пошел к врачу, говорю: — Доктор, что со мной? — Отвечает: — У вас простой общегражданский понос. Плюнул, дома попил дубового настоя, и все прошло.

— Все равно надо сходить. Так уж ведется: век живи, век лечись.

Гурко достал записную книжку и стал конспектировать их интереснейший разговор. Заметили.

— Э-э, мужик запротестовал Блоха. — Когда ты подслушивал, я не возражал, а ты тут еще что-то записываешь, это к чему?

— Это по работе, наброски к отчету. — Виновато переминался с ноги на ногу Гурко.

— А ты не мент?

— Зачем мент, — возмутился Гурко и соврал. -Я на автостоянке диспетчером работаю.

— Ладно, если на стоянке… Может, водки выпьешь? — Блоха тукнул по столу своей, ответной четвертинкой.

— Нет, спасибо, не хочу.

— Да, не ломайся.

Выручил безымянный друг Блохи:

— Отстань ты от него, стоит себе и пусть стоит. Тем более, не хочет.

— Что б не подумал, что нам жалко, -пояснил Блоха. -Мы ведь люди, правильно я говорю?

Отстали.

Время было к рассвету. В бар потянулась публика, чтобы поправить перед трудовым днем пошатнувшееся с вечера здоровье.

К Блохе и его другу присоединилась с бутербродами и кружкой пива безнравственная по виду девица. К столику Гурко с четырьмя кружками, — солидный человек — подошел полковник:

— Разрешите, я к вам, а то одному пить как-то не по-советски?

— Пожалуйста.

Полковник был на удивление низкорослым и, если бы не фураган-аэродром с высокой тульей да погоны с шитыми звездами… Он взасос вытянул одну кружку, начал вторую. В зале царила тишина, нарушаемая лишь шуршанием чипсовых пакетиков.

— Ты эта! — Вдруг свирепо расстроил тишину Блоха. — Иди отсюда! Видали, чево она творит?! Хлеб двумя пальцами берет. А за хер, небось, обеими руками хватаешься?!

Посетители разом посмотрели на девицу. И так осудили ее взглядами, что ей стало стыдно, и она, не доев и не допив, ушла. Полковник взялся за третью.

Подошли двое с кружками. Один достал из подмышки положил на край столика батон. Полковник сдвинулся в сторону Гурко и слегка качнул столик. Пиво выплеснулось из кружек, растеклось по столу и замочило батон.

— Ты че, в натуре, опоросел? — возмутился мужик и шлепнул полковника по козырьку фуражки.

— Извините, — офицер поправил фуражку,- случайно.

— Че случайно, че случайно, — Мужик потянул своего приятеля за рукав. — Ты видел, он мне случайно...

— Ты, Сень, спроси с него.

— И спрошу. Ты, гусеница в погонах, гони десять баксов! А то так вкачу, что позвоночник в трусы провалится...

— Слушай, отстань от полковника, — Гурко достал сигареты. — Закури вот.

— Пошел-ка… — Сенин приятель взял четвертую полковничью кружку и отпил. — Это в счет процентов.

— Я понял, что вот он — Сеня, а ты кто?- спросил Гурко и сжал кулак.

Расслышав хруст потенциальной травмы, мужик подумал и превратился в никто. Но Сеня продолжал настаивать. Гурко не стал его бить, просто, ткнул пальцем в глазное яблоко и Сеня вырубился.

— Что, уходим? — спросил полковник.

— Да, все настроение испортили, поганцы.

— А как же Семен? — Некто присел рядом со своим товарищем.

— Минут через десять очнется, он живучий.

— Спасибо тебе, — поблагодарил полковник, когда вышли на улицу. — Не могу, понимаешь, драться, я же в форме. А ты воевал?

— Да. — Угрюмо ответил Гурко. — Гады, противно, над целым полковником может измываться всякая шваль, и ни хрена не сделать. И когда это было видано, чтобы в России!..

— У любой свободы должны быть берега. — Сказал полковник.- Ну что ж, будем прощаться. Мне на службу.

— Вот только у одиночества берегов нет. — Грустно заметил Гурко. — Прощайте, может, увидимся еще...

Они пожали друг другу руки и разошлись, что больше никогда не встретиться.

Гурко шел по пустынной в ожидании рабочего дня по улицам, еще пронизанным желтоватым светом уличных фонарей и нервозностью не выспавшихся прохожих.

Позади послышались быстрые шаги: гуп, гуп, гуп! И удар по голове. Падая он успел разглядеть Сеню из бара с толстенной палкой в руках. Еще и подумал: «Дурак, палкой убить не просто, не тот материал — пружинит».

Его доставили в больницу и оставили в реанимационном отделении.

Лежать было скучно. Гурко пошарил по карманам. Достал сигарету, закурил. На подоконнике бормотало местное радио. Что-то о правах человека нашептывал некто Борщов, поборник, так сказать… Он докурил, плюнул в ладонь, загасил окурок, смял и спрятал в карман.

Наконец пришли врач и медсестра.

— Кто здесь курил? — спросил врач в пространство и, не ожидая ответа, залез пальцами в волосы Гурко. — Черт те что, да у него всего лишь шишка!

— Нашли без сознания, — сообщила медсестра.

— И что? У нас мест нет, а мы будем возле каждой уличной драки стоять и пьяных собирать. Дайте ему понюхать нашатырь и гоните. Накурил тут, понимаешь...

Гурко открыл глаза.

— Вы кто? — Спросила сестра.

— Мы...- Гурко подумал и прошептал. — Мы — эхо войны. Только эхо.

Врач ушел. Медсестра приготовила нашатырь, но Гурко не стал ждать, когда под нос сунут тампон, сел и сообщил:

— Не надо, сестричка, я уже оклемался.

… Снова он лежал на своем диване.

Он ждал телефонного звонка.

И позвонили из конторы:

— Гурко, не надоело ли пьянствовать и бока отлеживать, бизнесмен недостроенный (и это знают?)… Нужно срочно лететь в Афганистан, полгода акклиматизироваться с тем, чтобы в дальнейшем перебраться в Чечню в качестве наемника. Завтра явиться с фотографиями для оформления всех необходимых документов. Через неделю вылет в Душанбе, оттуда в Пандшер, там ждут, потом своим ходом в Хайбер.

— Есть!

Завтра не сегодня. Гурко свесился со своего лежбища, пошарил под диваном и вытащил бутылку водки.

Вот и конец бизнесу. А ты, Перс, говорил: хана государству, старостой на кладбище… Еще повоюем, еще нужны.

Через день Гурко улетел в Душанбе.

Друзья! Ё Товарищи! Что-то не получается у меня отправить сценарий. Подскажите порядок действий после регистрации.