Сподобился прочитать книгу Збигнева Бжезинского "Великая шахматная доска". Сейчас и читаю. Есть там много интересного. Но в данный момент заинтересовали вот эти слова:

Культурное превосходство является недооцененным аспектом американской глобальной мощи. Что бы ни думали некоторые о своих эстетических ценностях, американская массовая культура излучает магнитное притяжение, особенно для молодежи во всем мире. Ее привлекательность, вероятно, берет свое начало в жизнелюбивом качестве жизни, которое она проповедует, но ее притягательность во всем мире неоспорима.

"Жизнелюбивое качество жизни" - то, что апологеты сверхмодерна называют "великой свиньёй". Потакание звериным потребностям человека. Нужно ли отрицать звериную сущность или потакать - вопрос сложный. Обратил внимание на другой аспект: не чувствуется в массовой американской культуре этого зверя, нет его. В греческой мифологии есть, в скандинавской, в шумерской, в славянской... Богини, рожденные из семени, взбитого морской волной. Дикие плоды соития человеческой природы и звериной. Знамена из кишек убитых воинов. Вывороченные, окровавленные тела и души. А вот в американской культуре... Череда сисек и писек, но как бы из воска: без запаха любовного пота и вожделения. Горы трупов. Но ни ужаса смерти, ни жажды крови.

Эта "великая свинья" сделана не из сала, мяса, жил и костей. Из папье-маше она сделана. Эта культура напоминает эротические грезы подростков, которые хвастают своими подвигами перед друг другом. Не видя и не понимая сути великих мистерий жизни.

Но чем же такая культура привлекает? Ведь привлекает, очевидно. Понятностью мировосприятия, примитивизмом поведенческих реакций... Простотой и легкостью бытия. Вечной улыбкой.

Однако, забываясь такой простотой, перестаешь чувствовать жизнь. Из-под ног уходит почва, а из рук сила.

Впрочем, стоит отдать должное: американское масс-медиа - всего лишь пища для овец. Волков же среди американцев предостаточно. А вот современная русская культура - даже не травка. Некая субстанция, на которую посмотришь и сразу не поймешь: это высрано или наблевано.

myonin

— Всегда мечтала оказаться в Нарнии, — призналась Инна, кокетливо оттянув бретельку лифа. — Мистер Тумнус такой милый.

— Это же фавн! — возмутился я.

— И что здесь такого? — удивилась Инна и подозрительно прищурилась. — Расист?

— Это же человек-козел. Ты козла видела? От него воняет, — начал развивать мысль. — Глаза слезятся, и дышать невозможно. Он же еще и мужик. Волосатый, потный, вонючий. В час пик прижмет тебя к жирной волосатой подмышке, тогда почувствуешь аромат.

Инна побледнела от воспоминаний.

— И уровень тестостерона завышен. Потому как зверь, самец. Яйца по кулаку, и член при виде самки в стояк.

— Фу, — скривилась Инна.

— И по лицу тебе, по лицу.

— Это еще почему — по лицу?! Он воспитанный!

— Воспитанный. Но игривый, эмоций не сдерживает.

— А ты, смотрю, большой специалист по фавнам… — недобро процедил Макс. — Опошлил мечту девочке.

— Почему опошлил? — заступилась за меня Арина. — Мечтать нужно правильно. Волосатый мужик, который всегда хочет, вполне вариант.

— Мудаки, — окончательно обиделась Инна. — Уйду от вас.

И ушла. Принципиальная.

— Это токарный станок — техническое средство повышенной опасности, — весомо и с удовольствием произнес Палыч. — Поэтому во избежание отрыва конечностей и прочих органов, все расписываемся, что с техникой безопасности ознакомлен.

Палыч достал из кармана серого халата мятую жизнью, бледно-зеленую тетрадь.

— Мы же не ознакомлены… — подал голос Тоха.

Палыч посмотрел неодобрительно и пояснил:

— На рабочем месте запрещается пить, курить, лгать, воровать, блядовать и останавливать заготовку рукой. Вопросы есть?

Вопросов не было. Все расписались молча.

— Заготовки там, — Палыч махнул рукой в сторону штабеля метровых осиновых поленьев.

— А что точить?

— А что хотите.

Через час в распоряжении Палыча оказалась дюжина отличнейших деревянных бит. Абсолютно не годных для народной американской игры, но весьма удобных для колки кирпичей или шифера, к примеру.

— Биты, — ухмыльнулся Палыч. — За десять лет еще случая не было… — Нахмурился. — А это что?

— Канделябр, — охотно пояснил Тоха.

— Да, парень, — недобро процедил Палыч. — Как-то ты мне сразу не понравился. Трудно тебе придется. Ох, и трудно.

Тоха улыбнулся и смущенно пожал плечами.

Ужинали в тесном дружеском кругу с надеждой на развитие отношений.

Бифштекс сытно и многообещающе истекал прозрачным, чуть розоватым соком. Провоцировал слюну шкварчащим ароматом жаркого.

Марина восхищалась сдержано, из всех сил стараясь быть загадочной, элегантной, коварной, недоступной, обольстительной, манящей… Но с набитыми, как у хомяка, щеками получалось неубедительно.

— Сочный какой, — похвалила она, прожевав. — Обожаю, когда мужчина умеет готовить.

Инна потыкала вилкой в овощной салат и брезгливо отодвинула тарелку.

— Аппетит испортили, — возмутилась Инна. — Как можно есть трупы? Меня сейчас стошнит от этой вони.

Макс набычился, показушно зачавкал.

— Бедный теленочек… Он…

— Теленочек? — не выдержал Макс. — Мы за этим теленочком полдня ходили. В дождь. Под ногами хлюпало и за шиворот текло. И еще два мудака в кедах позади волочились. Сначала промокли, потом ноги стерли, а потом стонали на весь лес, как им хреново. Вышли на этого лося чудом. Зверем пахнуло, как на стену налетели. Потом смотрим — стоит. Молодой еще, но с меня в холке. Глаза на выкате. И разума в них больше, чем у некоторых людей. Сразу понял, что хана ему. Но стоит и смотрит. Паша винтарь сорвал и влепил почти в упор. Даже не шелохнулся, стоит, как скала. Смотрите, мол, бегать не буду. И тут мудаки наши появились, как шмальнут лосю в зад. Из четырех стволов, в упор, картечью. Крестец в месиво. Мы его с Пашей забрали. Мудакам отдать, выбросят, есть не будут. Полдня из мясных лоскутов кости вытягивал. Потом вымачивал ночь, иначе такой сочный и ароматный будет, что вы его есть не сможете. Потом в фарш перекрутил и зажарил. Теленочек… Мне этот кусок мяса ближе, чем некоторые присутствующие.

Макс зло вогнал вилку в огромный, как подушка, бифштекс. Брызнул сок, метко расплылся грязно-бурым пятном на белоснежном сарафане Инны.

Тишину прорезал задорный женский визг.

— Приятного всем аппетита, — пожелал я и проломил ножом поджаристую мясную корочку.

Запрет петрушки Онищенко относится к ряду мер по абсурдопедизации коммуникационного пространства. Ломаются привычные стереотипы. Граница между осмысленным действием и бредовым размывается. Планка завышается. Менее абсурдное уже не будет считаться таковым и будет принято как данность. Другими словами, если петрушка запретит Онищенко – это удивит и вызовет резонанс. Если Онищенко запретит укроп – особого удивления не будет, потому что нет эффекта новизны.

Октябрина Ганичкина: А сегодня, дорогие мои, мы будет сажать петрушку кудрявую. Это…

В кадр врывается Онищенко со стулом в руках. С размаха бьет им Октябрину Ганичкину в висок. Она заваливается на грядку.

Онищенко (кричит, бьет стулом): Это наркотик! Наркотик! Наркотик! Наркотик!

Крупным планом замешанное в кровь, недвижимое лицо Октябрины.

Скажи наркотикам – Нет!

17-летний Сяо Чжэн полусидит на больничной койке. Он бледен, изможден. Из правой руки тянется трубка капельницы. Пик-пик-пик. Левой он механически, неловко водит по экрану айпеда.

В палату вваливается Стив Джобс со свитой и журналистами.

Стив Джобс (с распростертыми объятиями, радостно): Вот он – наш герой!

Подбегает к койке, энергично трясет руки Сяо Чжэна. Тот смущенно и растерянно улыбается.

Стив Джобс:  Ты сделал правильный выбор! Почки есть у всех, а iPad только у избранных. Ты особенный! Ты понимаешь?

Сяо Чжэн: (слабо, морщась от боли): Да…

Стив Джобс: Он сказал – да!

Стать тоньше. Стань легче.

Примечание: Служение Мамоне, жертва. Поклонение сродни религиозному.

Дышал воздухом под тополями у комбината. Рядом на остановке две блондинки стояли. Симпатичные, голоногие. Одна с первым размером груди и обручальным кольцом на безымянном пальце. А вторая с третьим размером груди и без правого уха.

Вторая, разумеется, больше внимания привлекла. Потому что блондинки с первым размером и кольцами не редкость. А с третьим и без уха эксклюзивно смотрятся. Как муза Ван Гога.

- Здравствуйте, я Рашель. Проститутка. А это мой одноухий любовник Ван Гог.

- Здравствуйте, я Ван Гог. А это моя одноухая блондинистая муза.

- Здравствуйте!

…и ушли втроем в вечность.

А почему только художникам такая радость? Отличный обычай может быть.

- Любимая, в знак настоящей любви я дарю тебе частичку себя.

Шмяк ей окровавленную «пельмешку» на колени. И она:

- Какая прелесть! Но я еще не готова к серьезным отношениям.

Сразу ясно, что он обманывался. Особенно, если у обожаемой избранницы уже целое ожерелье из ушных раковин на груди висит.

А вот если чувство взаимно и сильно… Как мило бы это смотрелось. Идут два радостных человека, взявшись за руки, милуются. У него левого уха нет. У нее – правого, для симметрии. Все видят такое счастье и завидуют. Правда, больше двух раз по-настоящему влюбиться не получится. Но и один-то не всем суждено. Так что ничего страшного. В крайнем случае, есть и другие части тела.

- Ой, а Вы это в мясорубку попали или влюбчивый просто?

- Любовь не знает пощады, сударыня, – слова настоящего ветерана.

Шикарно. А косметические дефекты… Так не уродливее силиконовых губок «бантиком». Вопрос моды.

myonin

Сидел в кафе с девушкой и ел суп-пюре, когда по небу пролетело. Сначала штангист со штангой. Потом отличное кожаное кресло. А затем и клоуны, навсегда отставшие от цирка, промаршировали по облакам.
- Что-то не так, - вслух я подумал.
- Конечно не так, - охотно согласилась девушка. - Супец-то нынче дерьмо!
- Действительно, - с облегчением понял я.
Отодвинул тарелку и принялся пить чай.

silentiofacto

Роковая Снегурка

Снегурочка сидела на шатком табурете. В одиночестве и клубах сигаретного дыма. Пьяно икнула, навалившись на липкий кухонный стол. С негодованием отпрянула. Жадно затянулась и затушила сигарету в маслянистой луже недоеденных шпрот. Поправила разорванный чулок и твердо заявила:
— Нет, Дед Мороз! Нет!


Наступал год

Кролик споро прыгал по ночной морозной дороге. Смеялись пушистые снежинки. Ярко светила Луна.
— Мой год — мои правила! — вслух думал Кролик. — Так и скажу Деду Морозу. Или я, или Кот. Пусть выбирает. Правильно. Так и скажу.
На развилке Кролик застыл. Дорога расходилась тремя темными туннелями, петляющими между вековыми соснами. Указателя не было.
— И куда теперь?
— Налево, — просипело за спиной простужено.
Кролик испуганно подпрыгнул, разворачиваясь в воздухе, впечатал пятки в наст и взвизгнул:
— Ты кто?!
— Хм... Этот... эльф... Помощник. Дорогу указываю.
— А пппочему тттакой страшный?
— На себя посмотри! Болею я... Налево тебе. Быстрей давай! Дед ждать не любит.
Кролик не заставил себя ждать и поспешил во тьму.
— Давай, давай... Скачи, скакун. По весне найдут. Что волки не сожрали. А мы пойдем прямо. Как сговорились все... Некрасивый! Страшный! Мой год будет. Мой.
Смеялись пушистые снежинки. Ярко светила Луна. Наступал год Выхухоли.


Мороз крепчал

— Это банально, банально!
— Уже нет. Сто лет назад было банально. Сейчас самое то.
— Ну, не знаю. Столько раз...
— Не сомневайся. Все новое — хорошо забытое старое. Милая, симпатичная, беззащитная девочка, замерзшая в новогоднюю ночь...
— Рождественскую ночь.
— Раньше — Рождественскую. Теперь Новогоднюю. Новая трактовка. Бедная девчушка озябшими пальчиками пыталась дотянуться до кнопки домофона. Не смогла. Уснула. Укрылась снегом. Солнечным морозным утром ее найдут. И взгрустнется людям. Подумают о превратностях человеческой судьбы... и так далее. Лучше меня знаешь.
— Знаю. К сожалению. Морозко, только не так, как в прошлый раз...
— Новая трактовка будет. В лучшем виде. Пей давай.
Маленькая хрупкая девочка, в колготках, красных туфельках, короткой юбчонке и курточке, грустно вздохнула, выдохнула и залпом осушила бутылку водки.
Мороз крепчал.


Праздник к нам приходит

— Как фугас сработает, сразу бросай гранаты. Добиваем уцелевших и уходим. На все про все у нас пять минут.
— Хватит одного?
— А больше нет. Сам знаешь. Хватит. Это овраг. Куда они денутся? Раком по склону не выедешь. А впереди — мы. Главное, чтобы оленей посекло.
— Говорят, летают они...
— Вражеская пропаганда! Не дрейф, студент. Тихо! Едут.
— Jingle bells, jingle bells, jingle all the way! — раздалось в ночи.
Медвежонок подмигнул Лисенку и передернул затвор.


Маленькой елочке

Мороз крепчал. Звезды подмигивали. Снег хрустел.
— Маленькой елочке холодно зимой! — напевал Иван Петрович, споро орудуя топором.
— Мужик, мне не холодно! — раздался басовитый женский голос откуда-то сверху.
— Кто здесь?! — испуганно спросил Иван Петрович, покрепче сжимая топорище.
— Елочка. «Маленькая», как ты выразился.
— А почему говоришь?
— Не могу молчать!
— Понятно...
— Мужик! Дай угадаю: жена в лес погнала? Работал в две смены, чтоб на все праздники хватило. Подарки купил. Домой пришел, а тебе: «Где елка, бестолочь? Ты хоть что-то можешь?!» Иди и без елки не возвращайся. А куда идти? Все закрыто уже. Вот ты в лес и поперся. Угадала?
— Угадала...
— Не поможет. Принесешь — «почему поздно принес?», спросит. Почему вся в снегу? Почему иголки осыпаются? Надо сразу сказать — нет! Сейчас как раз тот самый случай. Нет!
Иван Петрович нес домой Ёлку и беззвучно плакал. «Все правильно сказала», — думал Иван Петрович. Но жены он боялся больше.


Есть такая работа

В тусклой комнате царил беспорядок. Судя по развешенным на люстре носкам, царил долго, мудро и справедливо.
— Где же эта шапка? — раздалось из-под продавленного дивана. — А, вот! Нет, опять носок... Одни носки. Не справляюсь, говорят. Не успеваешь, говорят, — доносился приглушенный бубнеж. — Гады! Стареешь, говорят. Их бы на мое место. Попаши, как я. Без выходных и праздников. Ничего, я им еще всем покажу. Ко всем приду! Ко всем успею... Нашла! Апчхи!
Белочка выбралась, напялила красный колпак, воздела лапки к серому потолку и зловеще расхохоталась.


Четыреста четвертый

Снежинки приближались к земле неспешно, поблескивая в лунном свете, плавно танцуя.
— Четыреста четвертый, — прорезал эфир скрип. — Почему не танцуете? Почему не танцуете?
404 молчал.
— Четыреста четвертый, почему не танцуете? Почему не танцуете?
«Да пошло оно все», — подумал 404 и рванул штурвал на себя. Ледяные лонжероны протестующе затрещали.
— Четыреста четвертый, четыреста четвертый! Вы сошли с курса! Вы сошли с курса!
— Да пошли вы все, — процедил 404, щелкая тумблерами. — Не хочу к земле. Надоело. Хочу в небо. Как звезды. Сиять.
Снежинка стремительно взмыла вверх. С хрустом сминая тончайшие лучи. Все быстрее и быстрее. Кристаллическая решетка нагрелась и предательски завлажнела.
— Креоген! — рявкнул 404.
Мороз сковал потекший корпус. Оплавленный осколок несся в небо.
— Энергоблок отключится, — заскрипело в эфире почти по-человечески. — Сгоришь!
— Не сгорю, успею...
Снежинка вышла из атмосферы. Но защитные экраны не выдержали.
404 вспыхнул сверхновой и устремился к земле.


Лучший подарок

— Смотри — падающая звезда! — воскликнула Она. — Загадывай желание!
— Уже. Сколько звезд... Хочешь, я подарю тебе их все? — предложил Он.
— Щас. Разбежался. Удобно устроились — звезды дарить. Подари мне лучше... — Она пристально оглядела заснеженный двор. — Вот. Крысу подари.
Огромный, битый жизнью пасюк увлеченно рылся в помойке. Почувствовал внимание к своей персоне, вытянул мордочку и настороженно зашевелил усами.
— На слабо хочешь взять? Будет тебе подарок.
Крыс напрягся, всем своим видом говоря, что подарок из него так себе.
— Кис-кис... Тьфу. Цып... Пиу-пиу-пиу. Пиу-пиу-пиу.
Пасюк отпрыгнул. Но окоченевшие лапы подвели, и человеческая рука сомкнулась на загривке...
— Мой маленький, потерпи, — сюсюкала Она. — Сейчас перебинтую. Покусала тебя злая крыса, покусала. Завтра к врачу сходим. Укольчик тебе сделают. А шампанское я и сама открою, не переживай. Мой герой.
Уютно бубнел телевизор. Переливалась малиново-желтым новогодняя елка. Благоухали мандарины и оливье. А в трехлитровой банке бесновался крыс, который никак не мог смириться с тем, что он лучший подарок.


Джингелбелс

Санта-Клаус пробирался через ночной лес по колено в снегу. Мандраж от погони пошел на убыль, и мороз начал ощутимо покусывать сквозь обгоревшую кургузую куртку.
— Holy shit! — выдохнул Санта, проваливаясь по грудь в сугроб.
Дернулся, пытаясь выбраться, и с ужасом понял, что ноги намертво застряли где-то внизу, в хитросплетениях валежника.
— Fucking land, fucking snow, fucking wood, — матерился он шепотом.
— How are you? I am fine. And you? — раздался приятный голос.
— Who are you?! — испуганно прошептал Санта.
— Medvedgyonok, — вежливо представился Медвежонок и, широко улыбнувшись, добавил. — Донт ворри. Би хеппи.
К весне Санта-Клаус оттаял. К вещей радости лесных букашек, муравьишек и сильно отощавших после зимней бескормицы волков.


Уставший ангел

Фонарь светил мутным пятном. Заснеженный железнодорожный путь двумя тусклыми линиями уходил за насыпь.
Егорыч сидел на обледенелой скамье, зябко кутаясь в отвороты фуфайки, тихо матерился на жизнь, холод, работу и собственную никчемность.
— Сколько лет... Все одно и то же. Одно и то же. Надоели. На-до-е-ли, — со вкусом повторил Егорыч.
Рядом мягко приземлилось рыжее и пушистое. Брезгливо отряхнуло каждую лапку и аккуратно уселось, подложив под себя хвост.
— Зад боишься отморозить, блохастый? — спросил Егорыч и саркастично добавил. — Символ ты наш.
— Мяу? — спросил Кот и, прокашлявшись, заметил. — Зато ты при парадке. Валенки кожей подбил. Не скользко?
— Скользко... — согласился Егорыч.
Загрустил. Задумчиво поскреб потрескавшуюся звезду на ушанке. Нахлобучил цигейку поглубже.
— Надоело, — произнес в пустоту Кот.
— Тебе-то надоело? Кормят, поят, чешут, гладят...
Кот ничего не сказал, но посмотрел так выразительно, что даже Егорыч проникся.
— Потерпи, рыжий. Тебе всего год горбатиться. Правда, потом опять...
Помолчал. Вскочил. Рубанул воздух резко, с оттягом:
— Етитьска сила! Пошли они все лесом! Сами разберутся. Без нас. И мы тоже пойдем.
— Куда?
— Сначала прямо. А там видно будет.
— Может, полетели? — встрепенулся Кот. — У тебя же крылья.
— Кончились крылья... Ножками пойдем. По шпалам. Лезь за пазуху. Греть будешь.
Больше Рождественского ангела и Кота никто не видел.


Разбор полетов

— Я не понял, вы чё-то легко к этому всему относитесь! — начал Дед Мороз производственное совещание. — Вы ещё от меня никуда не ушли! Чё воздух свободы защекотал? Я вам всем защекочу! Вы за ворота все пойдёте! Я где-где добрый, а где-где вы меня утомили! Что со снежинками? Что со снежинками, спрашиваю?! Они не танцуют. Они падают и сгорают. Это что за звездопад?! Учтите, я переведу все расходы на вашу группу! Вы у меня штаны последние продадите! Морозко ваш с Рождественской девочкой — где они?Они что устроили на рабочем месте? Они хоть раз видели, как замерзать надо? Спецы-дегенераты! Белочка на последней извилине работает. Белочка! Вы сами понимаете, что вы нули перед ней? Или вы работать начинаете, или я вас, как Жеглов давить начну! Понятно?! Шишки в одно место запихаю! Снегурочка... Чё за улыбки?! Я те кто, клоун? Я Дед Мороз! Снегурочки не будет. По ходу дела, ребята, надо бы за вас взяться. Серьезно взяться. На Санта-Клауса надеетесь?! Медвежонок!
— Нет, — Медвежонок испуганно закивал. — Да. Не будет. Не смог приехать.
Дед Мороз налил воды из графина. Выпил и продолжил уже спокойно:
— Санта-Клаус не приедет. Рождественский ангел исчез. И Маленькой Ёлочки уже нет с нами. Кролик и Кот пропали. Чуть не забыл, познакомьтесь, наш новый символ года.
Выхухоль кивнул и смущенно улыбнулся.
— Это катастрофа. Эту ночь спасет только одно. Только одно. Снеговик. Большой белоснежный снеговик. У меня и мастер есть на примете. Не чета вам. Профи.

***
Жутко выла буря. Взметались снежные вихри. Все выше и выше. Тянулись к хмурому безучастному небу.
Нависала громада над городом, каждый миг грозя обрушиться многотонной свирепостью на людей. Раздавить, расплющить, растереть нежное, слабое и теплое. Тихо плакали седые дети. Молились в последней надежде взрослые.
Церетели лепил Снеговика.

С Новым годом!

(c) Мёнин

Кролик споро прыгал по ночной морозной дороге. Смеялись пушистые снежинки. Ярко светила Луна.

— Мой год — мои правила! — вслух думал Кролик. — Так и скажу Деду Морозу. Или я, или Кот. Пусть выбирает. Правильно. Так и скажу.

На развилке Кролик застыл. Дорога расходилась тремя темными туннелями, петляющими между вековыми соснами. Указателя не было.

— И куда теперь?

— Налево, — просипело за спиной простужено.

Кролик испуганно подпрыгнул, разворачиваясь в воздухе, впечатал пятки в наст и взвизгнул:

— Ты кто?!

— Хм... Этот... эльф... Помощник. Дорогу указываю.

— А пппочему тттакой страшный?

— На себя посмотри! Болею я... Налево тебе. Быстрей давай! Дед ждать не любит.

Кролик не заставил себя ждать и поспешил во тьму.

— Давай, давай... Скачи, скакун. По весне найдут. Что волки не сожрали. А мы пойдем прямо. Как сговорились все... Некрасивый! Страшный! Мой год будет. Мой.

Смеялись пушистые снежинки. Ярко светила Луна. Наступал год Выхухоля.