«С чего вы взяли, что я сильная?»

Доктор Лиза об экстремальной медицине, благих делах, жизненных обстоятельствах, денатурате и бомжах, последних желаниях, своих сыновьях, киевском хосписе, преодолении слабости и любви.

Студентку Глинку уже со времен учебы в московском мединституте отчаянно тянуло в экстремальную медицину — туда, где нужно спасать, где счет идет на минуты, а от реакции, собранности и профессионализма врача зависит все. Но с Москвой вначале не сложилось. Елизавета вышла замуж за американского адвоката и уехала в США. Там же получила второе образование — онколога и впервые побывала в хосписе. Для Глинки это стал знаковый визит. Вскоре из-за личных и профессиональных планов семье Елизаветы пришлось вернуться в Россию — здесь будущая doctor_liza попыталась организовать первый в стране хоспис. Это было больше 15 лет назад, еще до массовой интернетизации населения.

я не знаю, благо я творю или нет. на чей-то
взгляд, мое дело абсолютно неблагодарное,
потому что мои больные все равно умрут

— Помимо работы в хосписах и на Павелецком вы занимаетесь еще и правами инвалидов. Как вас правильно называть: доктор, сестра милосердия, благотворитель?

— Я просто доктор, я так себя назвала. Когда drugoi в своем блоге недавно опубликовал репортаж обо мне, я даже дочитать его не смогла, настолько страшно выглядели реалии. Я сама затрудняюсь с ответом, благо я творю или нет. На чей-то взгляд, мое дело абсолютно неблагодарное, потому что мои больные все равно умрут, а бездомные, которым я помогаю, в ряде случаев сами избрали для себя такой путь.

— Но все же больше тех, кто считает, что вы занимаетесь благим делом?

— Пополам. А не было бы тех, кто считает, что мы делаем благое для общества дело, мы и не могли бы работать, ведь перевязочный материал для бомжей мне каждую пятницу безвозмездно приносят люди. Сама я прошу что-либо крайне редко и неагрессивно. Когда мы начинали, то работали до последнего бинта, а сейчас — до последнего больного, и это большая разница. Сегодня у меня есть все, что нужно. Хотя, по сути, мы имеем дело с отверженными. Это люди без документов, лишенные всех прав по незнанию или в силу жизненных обстоятельств.

— Вы обращаетесь за помощью через блог?

— Исключительно. У нас есть наработки сайта, ведь я мечтаю уйти из блога, потому что отследить все комментарии в дневнике физически не успеваю. И очень часто люди удаленным комментарием посылают мне данные больного, потому что либо не знают моего телефона, либо не хотят по телефону об этом говорить.

— Создание поста для вас как выплеск эмоций. Что вы чувствуете?

— По-разному. Когда я описываю ситуацию больного, это говорит о том, что она меня очень сильно задела и его судьба для меня небезразлична.

— С каким чувством вы каждую среду едете на Павелецкий вокзал?

Елизавета Глинка

доктор медицины, исполнительный директор фонда «Справедливая помощь», блогер. Родилась в Москве. В 1986 году окончила 2-й Москов- ский государственный медицинский институт им. Н.И. Пирогова. В том же году эмигрировала в США. В 1991 году окончила Дартмутскую медицинскую школу по специальности «паллиатив- ная медицина». В конце 90-х открыла хоспис в Киеве. В 2007 году основала благотворительный фонд «Справедливая помощь». Президент международного благотворительного фонда VALE, член Ассоциации Американской академии хосписов и паллиативной медицины и попечительского совета Фонда содействия реабилитации людей с проблемами слуха «Страна глухих». С 2005 года ведет дневник в «Живом журнале» (более 7300 подписчиков)..
_________

— Первое, о чем я думаю, хватит еды или нет. Когда еды не хватает, бездомные очень расстраиваются. Потом я думаю, какая завтра будет температура воздуха, потому что перевязывать в 30 градусов жары намного тяжелее, чем в 20. В общем, это такие чисто бытовые вопросы.

— А возникают риторические вопросы, например «когда все это кончится», «почему государство не исполняет ваши обязанности»?

— Уже нет, да у меня их собственно и не возникало никогда. Если я буду задаваться такими вопросами, то не смогу работать. А если я не приеду, то люди на вокзале останутся голодными или будут есть из помойки…

— Ваши рабочие среды похожи друг на друга или они все разные?

— Иногда среда очень спокойная и мало перевязок, иногда — как зона боевых действий, когда люди дерутся между собой. Как-то после Восьмого марта все наши бездомные упились денатурата и перестали ходить, они все лежали, и мы были в ужасе. В позапрошлую среду двое наших бомжей умерли на автобусной остановке, выпив какого-то суррогата. А иногда среды отличаются количеством разных битых травм.

— Реакция обычного человека на бездомных — отвернуться, пройти мимо, на что-то переключиться из-за их ужасного вида, а главное, запаха. А вы как с этим справляетесь?

— С запахами очень плохо, и эта моя проблема. Я не переношу плохие запахи, и это сильно мешает мне работать, иногда и три маски не спасают. Бывает, я срываю маску, потому что меня тошнит. Это было даже во время репортажа drugoi. Тогда я перевязывала у больного рану, в которой завелись черви, и мне стало очень плохо, хотя многие ошибочно думают, что все эти перевязки доставляют мне удовольствие.

— А зачем вы это делаете? Наверное, вам уже сто раз задавали этот вопрос.

— Да, потому что мне это нравится. Мне нравится работать с этими людьми. Я исключительно люблю свою работу! Многие меня не понимают и считают странной. Недавно во время одного прямого эфира ведущий даже разозлился от своего непонимания и бросил очки на стол. Но надо же осознавать, что все люди разные.

— Как семья относится к вашей деятельности?

— Нормально, но сыновей я на Павелецкий не беру. Мальчики помогают мне в бумагах или отнести чемоданы. Раньше средний и младший (у Глинки трое сыновей: Константин, Алексей и Илья. — F5) сыновья ездили со мной даже на вокзалы, но тогда было меньше пациентов, и я могла контролировать, где дети находятся, а сейчас я в толпе их просто не увижу. К тому же сейчас у меня у самой два человека охраны.

— А что это для них, школа человечности?

— Никогда их об это не спрашивала. Просто они хотели поехать, а я разрешала или нет.

— Ко многим ли из тех, кто приходит на Павелецкий по средам, вы привязались?

— К тем, кто приходит регулярно уже два года, мы привязываемся и любим их. И даже собираем старожилам вокзала отдельные пакеты. И знаем их дни рождения. Как раз до вашего прихода мой коллега Сергей Петрович собрал чемоданы и два пакета — один для Тани, которая попросила мыло, шампуни и влажные салфетки, а другой для Йодной женщины.

— Кто такая Таня?

— Таня, женщина лет сорока пяти, у которой утонул один сын, а второй неизвестно где. Она сама медленно спивается и живет на вокзале. При этом у нее потрясающий оптимизм. Она у нас любимица — когда не в запое, такие мудрые вещи говорит, так здорово шутит, у нее такой богатый словарь. Иногда я думаю, что она легко могла бы быть журналисткой, но Таня всегда находится в состоянии подпития либо похмельного синдрома. Конечно, она матерится, но в том, что она говорит, нет никакой пошлости, хотя они все матом не ругаются, а разговаривают, и весьма колоритно. Недавно Танька ушла в запой, а когда проснулась на остановке, то рядом увидела два трупа, которые отравились денатуратом. Так она до сих пор в себя прийти не может. Вот такая у нее сложная жизнь.

— А почему Йодная женщина?

— Потому что эта женщина каждую среду в течение двух лет подходила к нам и повторяла поставленным голосом одну и ту же фразу: «А йода у вас нет?» И все эти два года не признавалась, зачем ей йод нужен. И вдруг однажды осенью она появилась без своей обычной шапочки, и мы увидели, что йодом она красит волосы. Это такая городская сумасшедшая, но довольно мирная. Она ходит с огромными пакетами, которые больше нее, и живет по уличным законам. Кстати, она одна из немногих, кто выучил, как меня зовут. Остальные обращаются ко мне: «Эй, запиши там, что мне надо то-то или то-то». Она откликается на два имени: иногда она Марина, иногда — Наташа. У нее, конечно, есть и другие просьбы, кроме йода, например переночевать в приюте…

— А если вернуться на десятилетия назад, кем вы хотели стать?

— Анестезиологом-реаниматологом, причем детским. Я хотела работать исключительно в операционной, сопровождать больных во время наркоза и по выходу из него.

— Как так получилось, что вы стали строить хоспис?

— 24 года назад я увидела хоспис в Америке, и это меня просто потрясло. У нас еще и близко не было ничего подобного. Безнадежные больные умирали в больницах — им ставили ширму или вывозили в коридор. И вот я попадаю в штат Вермонт, в отделение паллиативной медицины. Это отдельно стоящее здание, в котором 20 палат на берегу огромного озера, где работают почти одни добровольцы. Каждая палата в этом отделении разного цвета — когда человек поступает, его спрашивают, какую из них он хочет. Если больной в сознании, он выбирает мебель, заказывает любимое блюдо. Для меня подобное человеческое отношение к безнадежным больным стало потрясением. И это переменило мою судьбу. Я поняла, что хочу этим заниматься в России, что мне это нравится и очень интересно.

— Свой первый хоспис вы открыли в Киеве….

— Да, это случилось 12 лет назад во время двухгодичной командировки моего мужа на Украину. Я тогда взялась за создание хосписа на 25 одноместных палат. Мне говорили, мол, зачем делать отдельные палаты, когда общие дешевле и пусть люди там умирают. Но в моем хосписе есть только одна многоместная палата для людей, к которым не приходят родственники, и это ради того, чтобы они как-то общались.

— Вы еще курируете строительство какого-то особенного хосписа в Москве…

— Дело в том, что здесь я хочу построить хоспис не только для онкологических больных, потому что не все люди умирают от рака, хотя, безусловно, хосписы для раковых больных имеют право на существование в первую очередь. В Европе и США хосписы принимают всех, там один критерий — неизлечимость заболеваний. А в Москве принимают только онкологических больных, как и в Киеве. А для неонкологических нет места, и они умирают в больницах, как и 24 года назад — за ширмами или дома.

— А что дает вам силу?

— Я не знаю. С чего вы взяли, что я сильная? Я мало чем отличаюсь от других женщин, я вот крыс боюсь, например.

— За маской слабости всегда скрывается сильный человек?

— Ну надо же иногда себя преодолеть, преодолеть какие-то вещи, которые тебе неприятны, но которые надо сделать. Хотя я и говорю, что эта работа не благодарная, но согласитесь, перевязанный больной и обезболенный гораздо лучше, чем облеванный и окровавленный. Мне не очень приятно их мыть, но зато приятно смотреть потом на то, что получается.

— Недавно вы впервые прыгнули с парашютом. Ну и как там, на небе?

— Потрясающе. У меня мало веса, и я не могла прыгать одна, поэтому летела в тандеме на высоте 4000 метров. И самое интересное — это свободное падение, когда ты руками как крыльями машешь еще до раскрытия крыла.

— Побывав на небе, скажите, смерти нет?

— Есть.

— А что такое смерть?

— Это окончание земной жизни.

— И переход куда-то?

— Надеюсь, что да. Я не люблю об этом говорить в интервью. Мне все равно, кто больной, а больному иногда важно, верю я или нет, потому что мы работаем и с атеистами, и с верующими — со всеми. Поэтому я считаю этот вопрос очень личным и неуместным и своим больным никогда не говорю, какого я вероисповедания.

— А что для вас счастье?

— Наверное, любовь.

— Ее много было в вашей жизни?

— Много. И почему было, она у меня есть, у меня есть семья, трое детей. Я сказала «любовь», потому что это понятие всеобъемлющее, потому что если есть любовь, ты счастлив, а если ее нет, то все как-то наперекосяк.

Текст: Сергей Мартыненков
Фото: Ольга Иванова